НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ САЙТА

НА СТРАНИЦУ «БИОГРАФИЯ С.В. ЗАГРАЕВСКОГО»

 

 

СЕРГЕЙ ЗАГРАЕВСКИЙ

 

ОТВЕТЫ НА ЧАСТО ЗАДАВАЕМЫЕ ВОПРОСЫ

 

В последнее время приходится давать много интервью о себе и своем творчестве, и примерно обозначился круг вопросов, которые задают чаще всего. Вот я и подумал: а не ответить ли на них в письменном виде? Наверняка эти ответы кому-то покажутся неполными, да и дополнительные вопросы, скорее всего, возникнут, – но все же традиция «часто задаваемых вопросов» (калька с английского «FAQFrequently Asked Questions»), почти незнакомая нам в советское время, уже прочно вошла в нашу жизнь. Почему бы ее не поддержать?

Есть и еще одна причина написания мной этих «ответов». Дело в том, что в 2001 году я опубликовал книгу воспоминаний «Мой ХХ век». В ней я по возможности полно описал жизнь моих прадедов, прабабушек, бабушек, дедушек, отца и матери, и собственную – до 2000 года. С тех пор прошло уже больше десяти лет. Второй том мемуаров писать еще не время (даст Бог, в будущем обязательно напишу), но сейчас можно воспользоваться форматом «часто задаваемых вопросов» и кратко обрисовать свою теперешнюю жизнь и взгляды на мир.

Итак, здравствуйте, уважаемый «виртуальный интервьюер», присаживайтесь, располагайтесь поудобнее, я готов ответить на все Ваши вопросы, какими бы острыми они ни были!

Вопрос (который обычно задают в первую очередь).

Вы такой разносторонний человек, у вас так много профессий… Расскажите о них.

Ответ.

Какие именно Вас интересуют? С какой начать?

Вопрос.

Для начала расскажите о математике, у Вас же институтский диплом в этой области, и потом Вы работали на кафедре прикладной математики…

Ответ.

Если быть совсем точным, то по диплому я не математик, а системотехник. Эта модная в то время научная дисциплина состояла в изучении и моделировании «сложных социальных и технических систем». Словом, я специалист по сложным системам. Мои научные достижения в этой области никогда не превышали средний уровень кандидата наук (на кафедре прикладной математики Московского автодорожного института я проработал всего несколько лет и уже в начале девяностых ушел в бизнес), но с тех времен у меня остались системный подход к любому делу и отсутствие священного трепета перед управлением системами любой степени сложности. Весьма полезные навыки.

Вопрос.

Вы потом долго были бизнесменом…

Ответ.

Не так уж долго – тоже всего несколько лет, но это были «горячие девяностые», и можно было, как на фронте, засчитывать год за три. Бандиты, «наезды», взятки, «черный нал», ярко-красные пиджаки, подержанные престижные иномарки и прочие «визитные карточки» того времени для меня были не остросюжетной сказкой, а повседневной реальностью. Как меня вообще в этот бизнес занесло – отдельная тема. Я родом из бедной (даже по советским меркам) семьи, и когда вдруг появилась возможность зарабатывать толстые пачки денег – не удержался. Это было что-то вроде опьянения, и длилось оно примерно с 1992 по 1998 год. В итоге бизнесменом я оказался средним (высшее достижение в этой области – директор дочерней фирмы одного из крупнейших российских банков), олигархом не стал, и теперь уже могу уверенно сказать: слава Богу, что не стал.

Подробно и о системотехнике, и о бизнесе я рассказал в книге «Мой ХХ век», к моменту ее написания оба этих периода в моей жизни уже благополучно закончились.

Вопрос.

Вы вспоминали полезные навыки, оставшиеся от системотехники. А от бизнеса таковые остались?

Ответ.

Надеюсь, что да. Это дисциплина (прежде всего в финансовых вопросах) и умение нести ответственность, в том числе и за свои слова.

Вопрос.

Расскажите про экстрасенсорику. Вы ею серьезно занимались?

Ответ.

Всем, чем я в жизни занимался, я занимался серьезно: на несерьезные занятия просто не хватало времени. Экстрасенсорика – увлечение, чуть было не ставшее профессией, и было это в начале 90-х годов. Об этом я тоже подробно писал в книге «Мой ХХ век», сейчас лишь кратко скажу: как экстрасенс (то есть человек, способный управлять энергетическими потоками) я давно уже не практикую. По аналогии с радиолокатором – нахожусь не в активном, а в пассивном режиме, то есть смотрю на мир глазами экстрасенса (при определенном настрое вижу и потоки энергии, и ауру людей, и чакры), но на энергетическом уровне никаких действий не предпринимаю. Но раз уж мы каждый раз говорим о полезных навыках, то из экстрасенсорики я вынес прежде всего умение доверять своей интуиции. И скажу, что она меня редко подводила.

Вопрос.

Вы в свое время организовали Профессиональный союз художников России, справочник «Единый художественный рейтинг», электронную научную библиотеку «РусАрх», «Арт-газету»… Организатор – Ваше увлечение или профессия?

Ответ.

Наверное, это просто образ жизни. Не одно, так другое организую всю жизнь, это для меня абсолютно естественно. Главное тут – не увлекаться и не плодить нежизнеспособные (а то и мертворожденные) проекты, ведь активная жизненная позиция может быть конструктивной, а может и деструктивной. По возможности стараюсь избегать второго.

Вопрос.

А философия и богословие?

Ответ.

С формальной точки зрения это, наверное, все же стало моей профессией, так как на рубеже тысячелетий написал и издал на эту тему несколько христологических книг. Но получилось так: я сказал все, что хотел сказать про Иисуса Христа, выдвинул свое видение его личности и мировоззрения, и замолчал. Не то, чтобы было нечего больше сказать, – но эти книги я писал на каком-то удивительном порыве вдохновения (об этом я успел вскользь упомянуть и в книге «Мой ХХ век»), а потом вдохновение естественным образом ослабло, а «научной рутиной» – общением с коллегами, отслеживанием новых исследований, участием в конференциях, публикацией статей в сборниках, защитой профильной диссертации, преподаванием, – в области философии я заниматься не стал. Почему – объясню: примерно в это же время вынужден был профессионально заняться историей архитектуры, и пришлось выбирать. Выбрал вторую.

Вопрос.

А какие полезные навыки остались от философии?

Ответ.

Философский взгляд на мир. Сформированная система духовных ценностей. Личностная цельность. Очень важные в жизни вещи.

Вопрос.

А почему Вы были именно «вынуждены» заняться историей архитектуры?

Ответ.

Конечно, никто меня напрямую не вынуждал, но это был мой долг перед отцом, Вольфгангом Вольфганговичем Кавельмахером, классиком истории древнерусской архитектуры и реставрации. Он ушел из жизни в 2004 году, и несколько последних лет его жизни были омрачены тем, что один из его учеников поставил под сомнение его главное открытие – дворец Василия III в Александровской слободе, и, будучи в то время уже доктором наук и профессором, начал «давить авторитетом». А мой отец никогда не гнался ни за какими учеными степенями и титулами, не защищал никаких диссертаций, к тому же обладал очень резким и неуживчивым характером, крайне болезненно реагировал на любые возражения и на любых научных дискуссиях смотрелся «белой вороной». В итоге в отношении отца была начата едва ли не травля, от него отвернулись и другие его ученики, его имя стало замалчиваться…

Я к этому трагическому для отца времени – концу девяностых – уже ориентировался в истории древнерусской архитектуры на уровне «продвинутого любителя»: рядом всю жизнь был такой великий ученый, как отец, и я не мог не «нахвататься». И когда отец оказался в изоляции, вдвойне тяжелой, так как последние годы жизни он прожил в Германии (об этом можно подробно прочитать в моих воспоминаниях об отце), – я не мог не прийти к нему на помощь. В начале 2000-х годов наше с ним сотрудничество выглядело так: я вел собственные исследования (и на своих объектах, и на некоторых объектах отца), «продвигал» и «защищал» эти исследования в научном мире, а отец был у меня научным консультантом.

Вот так, «вынужденно», я и пришел в эту науку. Сейчас с гордостью могу сказать, что уже практически никто не ставит под сомнение и открытия отца в Александрове, и другие его не менее блестящие научные достижения, и уж тем более никто не способен «замолчать» его имя. Плюс к этому я отредактировал и опубликовал почти все его незавершенные научные труды (в том числе существовавшие в виде разрозненных черновиков), открыл в Интернете сайт, посвященный его памяти, так что, образно говоря, в меру своих возможностей сыновний долг выполнил.

Вопрос.

А свои собственные научные достижения в истории архитектуры Вы можете кратко и доходчиво описать?

Ответ.

Это трудно сделать, так как речь идет об узкоспециализированной области знаний. Но попробую. Специалистам это может быть интересно, а остальные могут этот список пропустить. Итак, я надеюсь, что мне удалось:

– уточнить датировки, первоначальный вид, ряд прочих вопросов архитектурной истории соборов – Успенского во Владимире, первого Успенского (Ивана Калиты) в Москве, Спасского в Андрониковом монастыре, Рождества Богородицы в Суздале, Георгиевского в Юрьеве-Польском, Дмитриевского во Владимире, Рождества Богородицы в Боголюбове, Старо-Никольского (Петропавловского) в Можайске; церквей – Покрова на Нерли, Трифона в Напрудном, Николы в Каменском, Иоанна Предтечи на Городище в Коломне, Рождества Богородицы в Городне, Бориса и Глеба в Кидекше, Спаса во Владимире, Никона в Троице-Сергиевой Лавре, Алексея Митрополита (Распятской колокольни) в Александрове; Золотых ворот во Владимире;

реконструировать процесс добычи белого камня в домонгольской Владимиро-Суздальской земле;

показать неверность версии о приходе к Юрию Долгорукому строительной артели из Галича и определить непосредственное влияние на зодчество времен Долгорукого западноевропейской романики;

показать ключевую роль Юрия Долгорукого в становлении на Руси романики;

показать, что белокаменное зодчество для Древней Руси было не просто строительной техникой, а выражало государственную мощь и имперскую идеологию;

показать, что непосредственным истоком древнерусского белокаменного зодчества был императорский романский собор в немецком городе Шпейере (Шпайере);

исследовать вопросы происхождения и круг построек архитектора, присланного к Андрею Боголюбскому императором Фридрихом Барбароссой;

уточнить вопросы реконструкции и датировки дворцово-храмового ансамбля Андрея Боголюбского в Боголюбове;

показать неприменимость популярного в конце ХХ века метода составления схем перехода строительных артелей в качестве самодостаточного основания для датировки храмов;

определить эллинизм как господствующую эстетическую идеологему декора домонгольских владимиро-суздальских храмов;

«пролить свет» на ряд специфических особенностей древнерусской архитектуры конца XIII – начала XIV века, которая традиционно считалась «темным временем»;

определить «предел надежности» древнерусского белокаменного храмового зодчества;

выделить ряд характерных признаков древнерусской архитектуры конца XIII–первой трети XV века, позволяющих условно назвать эту эпоху «русской готикой»;

привести новые архитектурно-археологические данные, подтверждающие верность датировки четырех древних храмов Александровской слободы 1510-ми годами – временем Василия III;

определить Алевиза Нового как вероятного автора древних храмов Александровской слободы;

привести дополнительные аргументы в пользу происхождения каменного шатрового зодчества от деревянного;

проследить цепочку «ближних» и «дальних» великокняжеских, а затем и царских усадеб XVI века от Ивана III до Бориса Годунова;

показать, что луковичная форма церковных глав появилась в Древней Руси впервые в мире и была наиболее употребительной уже в XIII веке, а шлемовидная форма появилась существенно позже в качестве «стилизации под старину»;

исследовать вопросы генезиса крещатого свода и показать, что он был изобретен древнерусскими мастерами;

определить универсальное (сугубо архитектурное) предназначение полатей (хор) в древнерусских храмах;

показать, что в Древней Руси были широко распространены «оборонные» монастыри и храмы;

– разработать типологическую классификацию древнерусского церковного зодчества;

– уточнить ряд спорных вопросов исторической топографии Владимира и Кидекши.

Это мое личное мнение о своем вкладе в науку на сегодняшний день. Кто-то, может быть, с ним не согласится и дополнит или сузит этот список. Но в целом я могу охарактеризовать свою научную работу так: после ухода из жизни титанов «золотого века» истории древнерусской архитектуры, к которым относился и мой отец, историков «старой школы» осталось мало. Отец успел передать мне главное – методологию этой школы. Ее по возможности и стараюсь придерживаться.

Вопрос.

Вы среди своих научных достижений забыли упомянуть о том, что Вы профессор и доктор архитектуры…

Ответ.

То, что я профессор и доктор, я не считаю научным достижением: это скорее организационное достижение, причем не мое, а покойного ректора Института искусства реставрации Олега Ивановича Пруцына, у которого я в начале 2000-х годов несколько лет бесплатно вел спецкурс по белокаменному зодчеству, и который в качестве заранее оговоренной благодарности воспользовался своими бесконечными связями (он в советское время был крупным реставрационным начальником) и организовал защиту моей докторской диссертации, а потом оформил мне профессорское звание. Наверное, это было непросто, потому что я был кандидатом наук по другой специальности, а то, что я сын и ученик Кавельмахера, как говорится, к делу не пришьешь. Впрочем, формально для защиты докторской ни профильное образование, ни профильная кандидатская не требуются, а по критериям количества научных трудов и качества диссертации я «проходил».

Вопрос.

А если Вы как историк архитектуры пошли по стопам отца, то как писатель, наверное, по стопам матери – Инны Михайловны Заграевской? Она же у Вас поэт и драматург…

Ответ.

Формально – да: мы с ней оба члены Союза писателей России, причем одной и той же секции – «детских и юношеских писателей». А на самом деле писательство для меня никогда не было самодостаточным занятием, в отличие от моей матери, которая занималась этим всю жизнь в качестве либо основной, либо, как минимум, любимой профессии. Моя первая детская книга «Двенадцать месяцев», которая вышла в конце девяностых, была не более чем развернутыми подписями к моим картинам.

И когда я начал писать «полноценные» сказки, это было вызвано прежде всего моей общественной позицией: посредством сказок я пытался пропагандировать «вечные ценности». А мои исторические романы тесно связаны с моими научными исследованиями по истории древнерусской архитектуры.

Вопрос.

Ваш писательский опыт, наверное, помогает в художественной критике, которой Вы занимаетесь?

Ответ.

Критика критике рознь. Текущими обзорами выставок и написанием статей о художниках я не занимаюсь года примерно с 2003-го, теперь у меня только одна форма участия в общем арт-критическом процессе – руководство справочником «Единый художественный рейтинг». Но поскольку процесс рейтингования художников – концентрированная форма художественной критики (мне и коллегам по Рейтинговому центру необходимо учитывать и выставки, и продажи, и профессионализм художников, и множество других факторов), мне этого как арт-критику хватает с избытком. Уже не до «текучки».

Вопрос.

Ну расскажите же, наконец, о Вашей главной профессии! Историк Заграевский, писатель Заграевский, искусствовед Заграевский… Большинству-то знакомо другое словосочетание – художник Заграевский!

Ответ.

Да, эту профессию и я считаю главной (хотя некоторые коллеги и критики, возможно, со мной не согласятся). К этой профессии я шел всю жизнь, буквально с дошкольного возраста, когда сначала учился рисовать под руководством отца (который, как и большинство выпускников Архитектурного института его поколения, являлся великолепным графиком-рисовальщиком), а потом вырабатывал свой живописный стиль в абрамцевской студии замечательной художницы Татьяны Алексеевны Мавриной. Так уж мне повезло и с родителями, и с соседями (Маврина и ее супруг, известный график Николай Васильевич Кузьмин, жили в пяти минутах ходьбы от нашей дачи, и с ними была дружна моя мама).

Потом живописью я уже не прекращал заниматься, а в 1998 году, когда я начал активно выставляться и продавать картины, она стала моей основной профессией.

Так что рисую почти столько же лет, сколько живу на свете. Соответственно, для меня писать картины – почти как дышать. Рисую в любой момент, могу рисовать чуть ли не круглосуточно, но могу и делать многомесячные перерывы в творчестве; могу чувствовать приливы вдохновения, но могу не чувствовать – и все равно рисовать: рука будто бы сама движется.

Вопрос.

Вы почти что процитировали стихотворение, которое написал про Вас Булат Окуджава: «Он, когда картины пишет, Бог его рукою движет»… А как появилось это стихотворение?

Ответ.

Наверное, стихотворение – это слишком сильно сказано, скорее это небольшой экспромт:

Завтра есть с кем

Выпить виски,

Вспомнить об искусстве вечном.

Ну конечно, с Заграевским,

С наивистом самим вешним.

Он, когда картины пишет,

Бог его рукою движет.

Бог всегда его помощник.

Вот такой Сергей художник.

А история у этого экспромта такая. Я учился в одном классе (в школе № 40, теперь № 1250) с сыном Окуджавы Антоном, а с самим Булатом Шалвовичем была дружна моя мать. Окуджава умер в 1997 году, об этом стихотворении при его жизни я не слышал, а в 2001 году у меня брал интервью журналист «Народной газеты» Анатолий Иванушкин и между делом спросил: «А вы тот самый Заграевский, которому посвятил стихи Окуджава?» Я удивился, а он сказал, что в одной из его бесед с Окуджавой зашла речь о «наивном искусстве», и Булат Шалвович прочитал ему этот стихотворный экспромт о моем творчестве. Потом этот журналист опубликовал экспромт вместе с интервью.

Я сначала вообще не понял, откуда все это взялось, но потом догадался спросить маму. Оказалось, что она в начале – середине девяностых встречалась с Окуджавой, показала ему открытки с моими картинами, ему очень понравилось, они долго говорили о «наивном искусстве», и у него сложился этот экспромт. Мать не помнила, чтобы он его тогда записывал – видимо, просто вспомнил случайно через несколько лет. Из попавших в экспромт реалий характерно виски – действительно, я в те времена начал хорошо зарабатывать и пил дорогое виски, и мать, рассказывая Булату Шалвовичу о том, как дела у сына, упоминала об этом.

Вопрос.

Окуджава пишет о Вас как о «наивисте». Значит, Ваш художественный стиль – «наивизм»?

Ответ.

Да, я до недавнего времени называл свой стиль только так, и мать, видимо, упомнила его при той встрече с Окуджавой. Объясню, откуда взялся «наивизм». Дело в том, что термины «наив» и «примитив» к моему творчеству вряд ли подходят – обычно так называют живопись либо пенсионеров (как Анри Руссо или Бабушка Мозес), либо «непрофессионалов из народа» (как Нико Пиросмани). В отношении этих художников я не раз слышал и термин «примитивизм», но это не совсем верно: суффикс «изм» обычно означает стилизацию, и о «примитивизме» чаще говорят в отношении творчества мастеров других жанров, некоторое время писавших в характерном «примитивистском» стиле (как Михаил Ларионов или Хоан Миро). А я не пенсионер, не «непрофессионал из народа», никогда не работал в других жанрах, так что для моего стиля вроде бы не оказалось подходящего названия. Отсюда и появился «наивизм» как некая альтернатива примитивизму, хотя на самом деле «примитив» и «наив» в искусствоведении синонимы.

Недавно в Интернете кто-то назвал мою живопись «неодетской». Кажется, это было сказано в шутку, но мне этот термин понравился больше, чем «наивизм». У меня живопись по стилю ведь действительно гораздо ближе к детской, чем к «пенсионерской».

Вопрос.

Ваша живопись действительно очень напоминает детскую. И она такая светлая, яркая, радостная... Это влияние Мавриной? У нее ведь поздние работы тоже светлые, яркие, похожие на детские…

Ответ.

Влияние творчества Мавриной шестидесятых – семидесятых годов (то есть именно того периода, когда она со мной занималась) несомненно. Но с тех пор прошло уже примерно сорок лет, а мое творчество так и осталось «неодетским». Значит, дело не только в учебе у Мавриной.

Вопрос.

А в чем еще?

Ответ.

Думаю, в моей жизненной позиции. Я считаю, что мой долг как художника – сделать мир светлее и радостнее. Если хоть один человек, взглянув на мои картины, станет добрее и чище душой, – значит, я писал их не зря. У меня была когда-то статья «От наивного искусства к искусству душевного тепла», я ее писал как бы о себе.

Вопрос.

А Ваши фотоработы как-то связаны с Вашей живописью?

Ответ.

Для меня как автора – никак. Это не только абсолютно разные виды творчества, это совсем другой творческий метод. Я как живописец стремлюсь не просто изобразить окружающий мир, а переложить на холст собственную внутреннюю картину мира, то есть живопись появляется как бы изнутри меня. Фотоработы же появляются как бы извне: я фотографирую то, что вижу вокруг, исходя из сугубо эстетических предпочтений. Если сказать проще, то на моих холстах изображено то, что вижу я, а на фотографиях – то, что «видит» фотоаппарат. А если сказать изящнее, то картина – квинтэссенция вечности, а фотография – остановленный миг. В любом случае это принципиальная разница.

Вопрос.

Так в итоге, сколько же у Вас профессий?

Ответ.

Я считаю, что на сегодняшний день их две: художник и искусствовед (в узком смысле – историк архитектуры). Остальное – либо навыки, сохранившиеся от прошлого, либо, скажем так, занятия. К тому же некоторые считают, что профессией является только то, что приносит деньги, я с этим определением не вполне согласен, но на сегодняшний день зарабатываю на жизнь именно этими двумя главными профессиями.

Вопрос.

Профессии, занятия, навыки… Как их ни называть, все равно у Вас их много получается. Как на все времени хватает?

Ответ.

На все одновременно – не хватает. Поэтому приходится расставлять приоритеты и по возможности их соблюдать. А для соблюдения приоритетов, в свою очередь, необходима дисциплина. Без ложной скромности могу сказать, что она у меня есть. Например, как-то так получилось, что ни разу в жизни не опоздал ни на одну встречу. В российских реалиях это довольно редкая черта, иногда даже чувствую себя в этом смысле «белой вороной».

У меня есть еще одна особенность: я долго готовлюсь к любому делу, долго обдумываю, но если что-то решил – делаю быстро и интенсивно. К примеру, написание картины может суммарно занимать всего день – два (не считая необходимых перерывов на просыхание слоев краски), а сюжет может созревать месяцами. То же самое с моими книгами и статьями: если сюжет обдуман во всех тонкостях, то собственно процесс писания идет ненамного медленнее работы профессиональной машинистки (быстро печатать я научился еще в юности, когда перепечатывал стихи запрещенных в СССР поэтов). А пока обдумываю одно дело, могу параллельно заниматься другими. Вот такой «творческий метод».

Вопрос.

А на досуг время остается?

Ответ.

Смотря что считать досугом. На «блаженное ничегонеделание», конечно, не остается, да и не любитель я этого. А на активный отдых – занятия спортом (прежде всего боевыми единоборствами), многокилометровые прогулки по полям и лесам, автокросс (специально для этого у меня есть старая добрая машинка «Нива») – время всегда должно быть, иначе не только ухудшается здоровье, но и голова перестает соображать. А если вопрос ставится так жестко – «должно быть время», – значит, всеми правдами и неправдами я его выкраиваю. Опять же, все упирается в расстановку приоритетов и дисциплину.

Вопрос.

А на хобби время есть?

Ответ.

Ох, не люблю я это слово «хобби» – сразу представляю себе, как кто-то что-то мастерит из спичек или выпиливает лобзиком, как достопамятный инженер Птибурдуков у Ильфа и Петрова. Да и какие могут быть «хобби» при обилии у меня более или менее профессиональных и любимых занятий?

Но скажу откровенно: есть у меня одно увлечение (скорее даже любовь), которое не только не стало профессией, но даже не тянет на слово «занятие». Это русская поэзия. Я ее системно не изучаю, и тем более не пишу стихи сам (хотя и писал в молодости), – просто люблю и достаточно хорошо знаю. Привил эту любовь мне еще в детстве мой отец, который был не только реставратором и историком архитектуры, но и литературоведом. В молодости он окончил аспирантуру при Литературном институте и написал диссертацию о Блоке (об этом можно подробнее прочитать в моих воспоминаниях об отце). А незадолго до смерти он вернулся к литературоведению и оставил гору черновиков, которые я потом обработал, отредактировал и издал отдельной книгой. Наверное, мне это было бы не под силу, если бы не собственная любовь к поэзии. Так что мое «хобби» оказалось полезным для увековечения памяти отца.

Вопрос.

Отец у Вас немец, а мать?

Ответ.

Еврейка. Такие национальности отца и матери записаны в моем свидетельстве о рождении. Но отец был наполовину русским, а одним из дедов моей матери был донской казак. Так что намешано во мне очень много кровей. Например, одним из моих прапрадедов по отцовской линии был известный в конце XIX – начале XX века церковный деятель, архимандрит Донского монастыря Василий Руднев.

Вопрос.

А Вы себя сами к какой национальности причисляете?

Ответ.

При таком обилии национальных корней невозможно однозначно причислить себя к какой-либо национальности. Я и не причислял бы, если бы другие не причисляли. Причем я заметил любопытную закономерность: «национальная тема» почему-то больше всего волнует недоброжелателей. Даже нападению «скинхедов» на антисемитской почве несколько лет назад подвергся (владение боевыми искусствами помогло, отбился, только палец об одного из них вывихнул). Да и если почитать обо мне в Интернете, то «еврейская тема» всплывает преимущественно тогда, когда хотят сказать что-нибудь негативное. И еще один момент: мои прадед и прабабушка по материнской линии с большей частью их семьи были расстреляны фашистами в одесском гетто, а память предков для меня всегда была священна.

Так и получается, что антисемиты всех видов и мастей никак не дают мне забыть о том, что я еврей. А моя идеологическая позиция такова: я убежденный интернационалист и считаю, что так называемый «национальный вопрос» является источником бесконечных конфликтов и несет человечеству зло.

Помните, как говорил апостол Павел в послании к Колоссянам: «…Обновляется в познании по образу Создавшего его, где нет ни Еллина, ни Иудея, ни обрезания, ни необрезания, варвара, Скифа, раба, свободного, но все и во всем Христос» (Кол. 3:11).

Вопрос.

Вы процитировали Библию… А каково Ваше отношение к религии? Только философское, или все-таки есть какая-то личная вера?

Ответ.

Наверное, и то, и другое. Моя философско-богословская позиция выражена в моих книгах, о которых я уже рассказывал, а личная вера… На то она и личная, чтобы ее было трудно выразить словами.

Попробую сказать кратко и обобщенно: верю в Бога и вечную жизнь, но ни к одной религиозной конфессии не принадлежу. Но поскольку в систему моих философских взглядов входит экуменизм, то к любой конфессии отношусь с уважением и по возможности нахожу общий язык и взаимопонимание с ее представителями.

Вопрос.

А к деньгам у Вас тоже философское отношение?

Ответ.

Конечно, да. Как и ко всему, что меня окружает. И конкретно в отношении денег моя философия такова: они – не самоцель, они – инструмент.

Вопрос.

То есть Вы не любите деньги?

Ответ.

Для меня вопрос, люблю я деньги или нет, относится к разряду вопросов, люблю я или нет, например, молоток, которым забиваю в стену гвоздь. Просто мир так устроен, что для наиболее эффективного забивания в стену гвоздя нужен молоток, а для реализации многих жизненных планов и для обеспечения необходимого набора жизненных благ нужны деньги. Вот и все. Как говорится, ничего личного. Никаких эмоций по поводу денег я не испытываю. Их наличие, конечно, лучше их отсутствия, но это прописная истина на уровне любимой поговорки моего дедушки-одессита Михаила Наумовича Заграевского: «Лучше быть богатым и здоровым, чем бедным и больным».

Вопрос.

А в чем выражается Ваше философское отношение к почетным званиям, наградам, титулам?

Ответ.

В том, что перед Богом и искусством равны все. В том, что талант и известность для художника важнее любых наград. В том, что потомки будут оценивать нас не по титулам, а по свершениям… Это все прописные истины, поэтому лучше вспомню строки поэта Александра Соболева:

Я не мечтаю о награде.

Мне то превыше всех наград,

Что я овцой в бараньем стаде

Не брел на мясокомбинат…

Вопрос.

Но Вы же не чужды титулам – и академик Российской академии художеств, и заслуженный работник культуры, и профессор, и еще много кто…

Ответ.

Не чужд только по одной причине – звания и титулы полезны в повседневной жизни, тем более в российских реалиях. Например, если пишешь письмо в районную управу по поводу каких-нибудь жилищно-коммунальных проблем, то оно действует гораздо эффективнее, если его подписывает «заслуженный».

Вопрос.

А философский взгляд на мир исключает наличие политических убеждений? Или они все же у Вас есть? И если есть, то какие?

Ответ.

Мои философские взгляды и политические убеждения друг другу абсолютно не мешают, скорее даже помогают. Я даже свои статьи по общественно-политическим вопросам называю «социально-философской публицистикой».

И моя политическая позиция такова: я сторонник подлинной (а не декларативной) демократии в сочетании с сильной государственной властью. Первое без второго – анархия, второе без первого – диктатура. И для выдерживания оптимального сочетания первого и второго необходимы соответствующие политические традиции. В России пока что, к сожалению, их нет. Впрочем, их при всем желании невозможно было успеть выработать за короткое время, прошедшее с распада СССР, поэтому я надеюсь, что это вопрос времени.

Вопрос.

А сами политикой занимаетесь?

Ответ.

Вынужденно. Должность председателя Профессионального союза художников России обязывает. Да и российская традиция такова, что известность волей-неволей вовлекает в политику, ничего тут не поделаешь.

Вопрос.

Известность… А зачем она Вам? Чтобы картины лучше продавались?

Ответ.

Продажа картин, конечно, важна для любого художника, но дело далеко не только в ней. Зачем художнику (а тем более общественному деятелю) известность – вопрос скорее философский. У меня, как и у многих моих коллег, есть что сказать миру. И я много говорю – и в прямом, и в переносном смысле. И в своих картинах, и в своих книгах и статьях, и на лекциях, и на интервью, и на «ток-шоу»… А если ты что-то говоришь, то обычно надеешься быть услышанным. И я считаю известность лучшим способом добиться того, чтобы мир тебя услышал.

Вопрос.

И что же Вы хотите сказать миру?

Ответ.

Все, что необходимо для того, чтобы в меру своего разумения и своих возможностей хоть немного улучшить этот мир, сделать его лучше, добрее, чище и (что тоже очень важно) информированнее. Это не просто огромное, а бесконечное поле деятельности.

Вопрос.

Вы и в средствах массовой информации много выступаете тоже для того, чтобы мир Вас услышал?

Ответ.

Конечно. Современный человек, как это ни парадоксально, более управляем психологически, чем средневековый. Последнего надо было манить раем и запугивать адом, пытками и казнями, а современному через СМИ можно внушить (не побоюсь этого слова) практически все, что требуется. Можно «оболванить», а можно и «возвысить».

Вопрос.

А современные СМИ в целом, по-вашему, «оболванивают» или «возвышают»?

Ответ.

К сожалению, пока что тенденция к «оболваниванию» явно берет верх над тенденцией к «возвышению». Да, выходит много очень интересных и при этом информативных передач, бывают и хорошие фильмы, но когда это все перемежается какой-то невообразимой духовной жвачкой… Скажу так: волны мещанской безвкусицы захлестывают слабые ростки полезной информации, развивающей духовную культуру.

Вопрос.

И что же, по-вашему, делать с «духовной жвачкой»? Запретить?

Ответ.

Я ни в коем случае не призываю «по-советски» запрещать все явления культуры, не соответствующие целям установления традиций гражданственности (если только это не прямая пропаганда экстремизма, насилия, нарушения территориальной целостности страны и пр.). Я призываю создать для подлинной культуры и высших духовных и нравственных ценностей оптимальные условия для проникновения в умы и сердца граждан. Это возможно прежде всего с помощью СМИ (хотя нельзя забывать, например, о необходимости совершенствования системы образования). А коммерчески привлекательная «поп-культура» и так не пропадет, просто ее надо, как говорится, немного потеснить.

Россия – великая страна с великой историей, и позитивные гражданские традиции в ней не только существуют, но и достаточно сильны. И это вкупе с достижениями современных информационных технологий дает уникальный исторический шанс – преодолеть пороки, глубоко укоренившиеся в обществе еще с времен Рюриковичей.

Вопрос.

Говорят – всегда надо начинать с себя… Вы свои собственные пороки преодолели?

Ответ.

Наверное, все пороки полностью преодолеть не под силу ни одному человеку (безгрешных людей, как известно, на свете нету), но некоторые пороки, скажу без ложной скромности, я преодолел. В девяностые годы и пил, и курил, и часами (бывало, и всю ночь) играл в преферанс, и ходил в ночные клубы, и вступал в случайные сексуальные связи, и даже наркотики в Амстердаме пробовал… Все это было, что уж тут скрывать. Но уже давно я достаточно серьезно изменил свою жизнь, и вызвано это было не только идеологическими причинами: «порочный образ жизни» мне самому никогда не нравился. Ощущение пустой траты времени и порчи здоровья, и все. Даже в ресторанах никогда не нравилось питаться: дома еда гораздо полезнее и качественнее.

Как говорил Корней Чуковский, «в России надо жить долго». Пороки жизнь сокращают, здоровый образ жизни – продлевает. Вот такая прописная истина.

Вопрос.

И теперь Вы…

Ответ.

Убежденный трезвенник, некурящий, физкультурник, противник любых азартных игр… Конечно, до ангела мне далеко, но все же хотя бы минимальные требования к здоровому образу жизни соблюдаю. Года три назад даже «моржевать» начал.

Вопрос.

Вы еще и вес смогли сильно сбросить в течение пары лет…

Ответ.

Да, килограммов двадцать пять, а то и больше. Сейчас у меня вес примерно 90 (при росте 190), его и стараюсь поддерживать. Пока получается.

Вопрос.

И в чем состоит «секрет похудения от Заграевского»?

Ответ.

Никакого секрета тут нет, еще Майя Плисецкая говорила грубовато, но метко: «Жрать надо меньше!» И действительно, я ем все, что ел всегда, ничего из рациона не исключал, но только меньше раза в два–три. И внимательно слежу за количеством съеденного. В итоге все упирается в дисциплину, а с ней у меня всегда все было в порядке.

Вопрос.

А так много знать, чтобы играть в интеллектуальные игры на телевидении, дисциплина помогает? Вы ведь даже в программе «Своя игра» участвовали…

Ответ.

Думаю, тут дисциплина ни при чем, так как я никогда специально к таким играм не готовился (в отличие от настоящих мастеров этого дела, как Александр Друзь или Анатолий Вассерман). Просто всю жизнь очень любил читать и успел прочитать очень много. А современные электронные «читалки» вообще дают возможность читать всегда и везде, так как не надо таскать с собой громоздкие книги.

Вопрос.

Вы и в СМИ по такому широкому кругу вопросов выступаете… Тоже чтение помогает?

Ответ.

И чтение, и жизненный опыт… Да и смена нескольких профессий тоже способствовала накоплению знаний в самых разных областях.

Вообще говоря, моим идеалом всегда был Микеланджело: не только великий художник, но и крайне разносторонняя личность – и архитектор, и скульптор, и поэт…

Вопрос.

А скажите честно: Вы считаете себя гением – если не на уровне Микеланджело, то где-то рядом с ним? Или просто талантом?

Ответ.

По моему мнению, именование (а тем более самоименование) гением при жизни вообще неприлично, а я пока что, слава Богу, жив и умирать не собираюсь. А вот с талантом вопрос сложный. Лично я, например, считаю своих отца и мать гораздо талантливее себя. У меня есть другое (то, чего зачастую не хватало моим родителям): упорство, работоспособность, дисциплина, четкая система ценностей и жизненных целей. А талант… Пусть об этом судят потомки.

Вопрос.

И какова Ваша система ценностей?

Ответ.

Об этом невозможно рассказать в лаконичном формате «часто задаваемых вопросов». В целом это некий общегуманистический идеал (тоже в духе Ренессанса), а конкретные ценности выражены и в моих философско-богословских книгах, и (в более емком и афористичном виде) – в «365 размышлениях о человеке и человечестве».

Вопрос.

Ну, тогда хотя бы о жизненных целях расскажите…

Ответ.

Извините, но пусть это останется моим маленьким профессиональным секретом. Скажу лишь, что цели (разумеется, по моим собственным меркам) масштабные и далеко идущие. Впереди, если Бог даст, еще пара-тройка десятилетий активной жизни, так что попробую успеть. Главное – не путать свои цели и свои желания. Мало ли чего мы хотим. На жизнь надо смотреть реально.

Вопрос.

А жизненные планы – хотя бы на ближайшие несколько лет?

Ответ.

Как известно, если хочешь насмешить Бога, то расскажи ему о своих планах. Это можно перефразировать так: если хочешь насмешить людей… Или так: если хочешь посмеяться… Так что я стараюсь не строить долгосрочных планов. У меня в этом смысле несколько другой принцип. Каждый день, просыпаясь утром, я спрашиваю себя: «Что я собираюсь сделать сегодня?», а вечером, прежде чем заснуть, спрашиваю: «Все ли я сделал?». И так, шажок за шажком, я и стараюсь достигнуть поставленных жизненных целей. Получится или нет – время покажет.

Вопрос.

Но Ваши жизненные цели и планы связаны с Россией?

Ответ.

Даже если я пытаюсь мыслить в мировом масштабе, то все равно получается через призму страны, где я родился и чьей культуре служу. В конце концов, думаю-то я на русском языке…

Вопрос.

А какие другие языки знаете?

Ответ.

Хорошо (на уровне относительно свободного и грамматически правильного разговора и письма) – только английский. Выучил я его еще в школе, где английский преподавали «углубленно», плюс немало поездил по миру.

Мать у меня живет в Германии, часто ее там навещаю, отсюда приличное разговорное владение немецким. Но системно я этот язык никогда не изучал, так что грамматика у меня, откровенно говоря, почти никакая. То же самое с ивритом: некоторое время жил в Израиле и приобрел некий минимальный разговорный уровень.

Еще я в юности окончил курсы французского языка и одно время даже подрабатывал техническими переводами. Этот язык у меня уже не первый десяток лет в глубоком пассиве, хотя при необходимости, конечно, вспомню. То же самое и с эсперанто: в юности его выучил и был активным эсперантистом (даже преподавал на курсах), но с тех пор только и делал, что забывал этот замечательный международный искусственный язык, который искренне люблю. Еще в той же «туманной юности» примерно год отучился на курсах японского языка и, соответственно, имею о японском некоторое представление, но не более того.

Вопрос.

Вы немало поездили по миру, а об эмиграции не задумывались?

Ответ.

Я в жизни много о чем задумывался, и об эмиграции, конечно, тоже. И итог моих размышлений (да и жизненных наблюдений, так как за рубежом много общался с соотечественниками) был таким: эмигрировать имеет смысл только тогда, когда на родине есть непосредственная угроза жизни или, как минимум, свободе. Эта мысль, конечно, не нова, но я ее очень хорошо прочувствовал.

Дело в том, что в эмиграции, как ни крути, мы теряем много лет, пока не выучим в совершенстве язык новой страны, не освоимся там и не начнем вновь чувствовать себя полноценными людьми. И чем старше мы в момент эмиграции, тем короче окажется наша новая жизнь «там». Успеем ли мы «там» достичь того, чего могли бы достичь «здесь»? Окажется ли «там» судьба более благосклонной к нам и нашим произведениям? Маловероятно. А самое страшное – зная, на что мы способны, оказаться в эмиграции на дне жизни, видя вокруг себя успехи тех, которые имеют перед нами только одно преимущество: они дома.

Вопрос.

Время нашего «виртуального интервью» подходит к концу, и хотелось бы, чтобы Вы нарисовали несколько «штрихов к психологическому портрету». Пожалуйста, отвечайте по возможности кратко. Кто Ваш любимый писатель?

Ответ.

Достоевский.

Вопрос.

А любимая книга?

Ответ.

«Идиот».

Вопрос.

А других авторов?

Ответ.

Это уже труднее сказать, так как многое здесь зависит от настроения. Наверное, на данный момент – «Анна Каренина» и «Воскресение». Толстой умел, как никто, преподносить личную идеологию в искренней, ненавязчивой и объективной форме.

Вопрос.

А современников? Только кратко, пожалуйста.

Ответ.

Солженицын, «Раковый корпус».

Вопрос.

А из вашего поколения?

Ответ.

Наверно, Пелевин, «Generation P».

Вопрос.

А из иностранных?

Ответ.

Кафка – «Замок», Оруэлл – «1984», Маркес – «Сто лет одиночества».

Вопрос.

А любимый поэт?

Ответ.

Пастернак. А еще Пушкин, Блок, Мандельштам, Цветаева.

Вопрос.

А из современников?

Ответ.

Вознесенский. Предвижу вопрос про ныне живущих и сразу говорю: Алексей Цветков. Он еще в семидесятые годы эмигрировал, в России его знают мало, а жаль.

Вопрос.

А из иностранных поэтов?

Ответ.

Гете (прежде всего «Фауст»), Эдгар По. Но в целом к иностранной поэзии я холоден. По моему мнению, поэзия ни одной страны не может сравниться с русской. Таковы, видимо, свойства русского языка.

Вопрос.

Ваш любимый художник?

Ответ.

Рембрандт.

Вопрос.

А любимая картина?

Ответ.

Совсем из другой эпохи. «Явление Христа народу» Александра Иванова. Эта любовь – с детства, ее из моего сердца не вычеркнет никакой постмодернизм.

Вопрос.

Какую музыку любите?

Ответ.

«Бардовскую песню». Прежде всего, конечно, Окуджаву. Это тоже с детства.

Вопрос.

Любимый памятник архитектуры?

Ответ.

Спасо-Преображенский собор в Переславле-Залесском. А еще Троицкий собор в Троице-Сергиевой Лавре, церковь Покрова на Нерли, церковь Преображения в Острове…

Вопрос.

Кто больше всего повлиял на Ваше личностное становление, кроме родителей?

Ответ.

Бабушка Лидия Викторовна Петровская и дед Моисей Наумович Авербах.

Вопрос.

А вне семьи?

Ответ.

Татьяна Алексеевна Маврина – само собой, а еще научный руководитель моей кандидатской диссертации Александр Владимирович Ефремов.

Вопрос.

Кого Вы больше всего любите?

Ответ.

Я люблю своих родных и близких, в том числе ушедших из жизни. Люблю и многих других людей, и живых, и мертвых. Люблю и Бога. Всех, естественно, по-разному, и поэтому сказать, кого больше, а кого меньше, не могу. Да и вообще, если любовь можно измерить на уровне «больше-меньше», то это уже не любовь.

Вопрос.

А врагов своих любите, как завещал Иисус Христос?

Ответ.

Как ни стараюсь, пока не получается. Но достойных противников уважаю.

Вопрос.

А много у Вас врагов?

Ответ.

Как у любого человека с активной жизненной позицией, хватает. Но я на эту тему обычно вспоминаю слова из песни Юрия Визбора: «Слава Богу, мой дружище, есть у нас враги, значит, есть, наверно, и друзья».

Вопрос.

Кого-нибудь или что-нибудь ненавидите?

Ответ.

Никого и ничего. Этому мне удалось научиться.

Вопрос.

Кого-нибудь или чего-нибудь в жизни боитесь?

Ответ.

Отучился бояться еще в девяностые, когда занимался бизнесом.

Вопрос.

Какое качество в людях больше всего цените?

Ответ.

Наверное, толерантность к чужому мнению при наличии своего.

Вопрос.

А какое качество – меньше всего?

Ответ.

Подлость во всех ее проявлениях. Прошу прощения за неоригинальный ответ.

Вопрос.

Ваше любимое изречение?

Ответ.

Из чужих? А то у меня своих 365… Если из чужих, то, наверное, «ничто нас в жизни не может вышибить из седла». Константин Симонов.

Вопрос.

Вы не устали?

Ответ.

От нашего «виртуального интервью»? Нет.

Вопрос.

Но все равно время заканчивать. Вопрос был о глобальной усталости. Так сказать, от жизни.

Ответ.

Когда выполняешь свой долг перед людьми и Богом, не вправе даже думать о подобных вещах. И потом, у меня есть простейший метод борьбы с любым видом усталости: погулять на свежем воздухе, а потом хорошенько выспаться. Прекрасно помогает.

Вопрос.

Вы в чем-нибудь в жизни разочаровывались? Ответьте, пожалуйста, кратко и  однозначно.

Ответ.

Если кратко и однозначно, то нет.

Вопрос.

Вы счастливы?

Ответ.

Если кратко и однозначно, то да.

НА СТРАНИЦУ «БИОГРАФИЯ С.В. ЗАГРАЕВСКОГО»

НА ГЛАВНУЮ СТРАНИЦУ САЙТА